sandinist (sandinist) wrote,
sandinist
sandinist

Category:

Короткий рассказ. Хуан Рульфо...

7 января – Скончался Хуан Рульфо (1917-1986), выдающийся мексиканский писатель





Его роман "Педро Парамо" (1955) предвосхитил бум новой латиноамериканской прозы 1960-1970-х годов. Маркес о романе говорил: "Это самый прекрасный из всех романов, какие когда-либо были написаны на испанском языке", а Борхесу принадлежат слова: "Педро Парамо" - фантастическая книга, и её притяжению невозможно противиться"...





***

Хуан Рульфо. "Скажи, чтобы они не убивали меня!" (рассказ):

"- Скажи им, Хустино! Скажи, чтобы не убивали меня. Иди, иди же, скажи им. Пусть сжалятся, Христа ради. Так и скажи. Скажи, пусть, Христа ради, сжалятся.

- Не могу я. Сержант про тебя и слушать не хочет.

- А ты подход найди, чтобы выслушал. Хитростью или как. Скажи, постращали, мол, и хватит, одного страха довольно. Христом Богом моли, пусть помилуют.

- Они это не для страха. Они, сдается мне, и вправду тебя в расход пустить надумали. Не пойду я к ним больше.

- Ну что тебе стоит, сходи еще раз. Один только раз, может, и добьешься.

- Нет, неохота мне. Я ведь кто? Сын твой. Начну им надоедать, о тебе клянчить, дознаются, кто я такой, и меня заодно к стенке - с них станется. Пускай уж идет как идет.

- Пойди к ним, Хустино. Скажи, поимейте жалость к старику. Сжальтесь, - больше ничего и не проси.

Хустино стиснул зубы и отрицательно покачал головой.

- Не пойду.

Он еще долго стоял и мотал головой.

- Попроси сержанта, чтобы к полковнику тебя пропустил. Скажи полковнику, что старый я, совсем старик. Кому от старика вред? На что им меня убивать? Какая корысть? Никакой нет им корысти убивать меня. Есть же душа в нем? Проси, пусть во спасение своей души помилует.

Хустино поднялся с груды камней, на которой сидел, и направился к выходу с заднего двора. Не дойдя до ворот, он обернулся.

- Пойду, так и быть, - проговорил он. - Только вот если они сдуру и меня расстреляют, кто тогда позаботится о моей жене и детях?

- Положись на промысел Божий, Хустино. Господь их не оставит. Ты сейчас не об них думай, а как к полковнику попасть и меня выручить. Время-то идет.





***

Они привели его сюда задолго до рассвета. Сейчас уже было утро, а он по-прежнему стоял, привязанный к столбу, и ждал. Его не покидали тревога и страх. Он попытался вздремнуть, чтобы хоть немного успокоиться, но сна не было. Чувства голода тоже не было. Не было никаких желаний, только одно - жить. Теперь, когда он наверняка знал, что его убьют, в нем вспыхнула такая жажда жизни, какую, вероятно, мог бы испытать лишь восставший из мертвых.

Кто же думал, что вдруг опять всплывет то стародавнее, быльем поросшее дело? Он был уверен, что оно давно похоронено и забыто. Это, конечно, - дона Лупе он тогда убил. Так уж пришлось. В Алиме потом говорили, будто он его безо всякой причины, ни за что. Неправда - было за что. Он это хорошо помнит.

Дон Лупе Террерос, хозяин поместья Пуэрта-де-Пьедра, приходился ему, Хувенсио Наве, вроде бы куманьком. Из-за этого-то все и вышло, из-за этого он, Хувенсио Нава, его и порешил. За то, что дон Лупе, хозяин Пуэрта-де-Пьедры, да к тому еще и его, Хувенсио, кум, запретил ему гонять скот на свои пастбища.

Поначалу Хувенсио стерпел - худой мир лучше доброй ссоры. А тут возьми да и ударь засуха. У Хувенсио одна корова от бескормицы пала, другая, третья, и овцы, и свиньи, а дон Лупе, куманек любезный, и в ус не дует - не сметь на его пустоши скотину гонять. Тогда Хувенсио разломал изгородь и погнал свое стадо - от ветра скотина шаталась - на запретный лужок, пускай уж до отвала наестся. Дону Лупе это не по нраву пришлось. Велел пролом заделать, чтобы ему, Хувенсио Наве, неповадно было на чужое добро зариться. И пошло. Днем батраки пролом заделают, а Хувенсио ночью опять их работенку похерит. И пока стадо пасется, сам от ограды ни на шаг, караулит скотину, а то ведь извелась бедная: око видит, да зуб неймет.

Началась у них с доном Лупе распря. Дон Лупе свое, а Хувенсио опять же свое, никак не поладят.

Дон Лупе и скажи ему:

- Слушай, Хувенсио, первую же твою корову, какую ты ко мне на пастбище выгонишь, пристрелю.

А он ему ответил:

- Сами посудите, дон Лупе, моя ли в том вина, что скотина ищет, где ей поспособнее. Она что, невинная тварь Божья. Убить-то ее не мудрено, да как бы вам самому после не пожалеть.

***

…И убил он у меня бычка.

В марте это случилось, тридцать пять годков тому. В марте - это я точно помню, в апреле-то я уж в горах скрывался; бежал из-под суда. Десять коров я судье дал - взяткой, да еще все мое домашнее имущество описали в счет залога, чтобы мне до суда на волю выйти. А что осталось, опять же им в руки сунул, только бы замяли дело. Ничего не помогло. Оставили меня под судом. Пришлось к сыну на житье перебраться: у меня еще землица имелась, в другой стороне, Пало-де-Венадо место это называется. Сын мой в возраст вошел и женился - невестку Игнасией звать, - восемь человек детей у них народилось. Так что было-то оно вон когда, можно бы и забыть по давности. Ан нет, выходит, не забыли.

Я по тогдашнему моему разумению посчитал, что дам им сотню песо - и вся недолга. Дон Лупе человек был вроде одинокий; жена только да мальцов двое, ползунков. И вдова вскорости тоже померла, говорили, будто бы с горя. А малых куда-то далеко увезли, к сродственникам. Так что тут мне бояться было нечего, то есть с ихней стороны.

Зато уж остальные поживились на мне, чем только могли. Знали, что под судом я и что дело мое судейские крючки все мусолят, вот и держали в страхе. Придет, бывало, кто в деревню, сразу ко мне бегут:

- Слышь, Хувенсио, опять там каких-то из города принесло.

Подхвачусь - и в лес. По нескольку дней в зарослях тутовых прятался, одним портулаком сыт был. Иной раз, бывало, посреди ночи поднимут, и бежишь, будто ты зверь дикий и за тобой свора собак гонится. Вся жизнь так прошла. Не год, не два. Вся жизнь…

А взяли его теперь. Взяли нежданно-негаданно, когда он уже поверил, что люди про все забыли, когда стал надеяться, что хоть последние свои дни проживет спокойно. «Одна выгода быть стариком, - думалось ему, - никто меня больше не тронет».

И до того тешила его эта надежда, что казалось ему непредставимо, как это, дожив до старости лет, всю свою жизнь убив на то, чтобы не даться смерти, как же вдруг он лишится теперь этой жизни ни за что ни про что, лишится после того, как все лучшие свои годы мотался с места на место, подгоняемый вечным страхом, а тело его с тех трудных дней высохло так, что остались лишь кожа да кости. Легко ли прятаться всю жизнь от каждого встречного.

Да что говорить! Жена его бросила - он и это стерпел: в то утро, когда узнал он про свою беду, про то, что жена сбежала, у него и мысли не мелькнуло ее разыскивать. Не стал даже разузнавать, куда, с кем, почему: боялся в деревню спуститься. Так ничего и не сделал, чтобы вернуть жену. Дал ей уйти, как дал разграбить все свое добро. Одна только и осталась у него забота - о сохранении своей жизни. И он постарается сберечь свою жизнь во что бы то ни стало. Он не даст убить себя. Не даст. Теперь-то уж и подавно.

Но они привели его сюда из Пало-де-Венадо как раз для того, чтобы убить. Им не понадобилось вязать ему рук, тащить насильно. Он шел сам - его по рукам и ногам связал страх. Они видели, что он не убежит, - слишком изможденным было старое тело, слишком плохо держали его худые, как палки, иссохшие ноги, подгибавшиеся от страха смерти. Да, потому что его вели на смерть. Его убьют. Они ему это сказали.

И с той самой минуты сосет, тоскует у него в нутре, - так оно бывало всегда, когда смерть заглядывала ему в лицо. И в глазах у него стоит смертная тревога, а во рту сбегается слюна, горькая, пакостная, и он, сам того не замечая, все время сглатывает ее. И еще ноги. Они вдруг словно свинцом налились, а голова перестала держаться, упала на грудь, и сердце стучит в ребра, будто хочет выскочить. Нет, не верится ему, не верится, что его убьют.

Надеяться надо. Не может этого быть, чтобы совсем никакой надежды не осталось. Могла и ошибка выйти. Не его, поди, одного на свете зовут Хувенсио Нава. Есть где-нибудь еще один. Вот они того, другого Хувенсио Наву и разыскивают. Не его, стало быть.





***

…Он молча шел между солдатами. Руки его повисли плетьми. Ночь была ненастная, без звезд. Ветер неторопливо подымал с полей пересохшую землю и перемешивал с дорожной пылью, пахнущей каким-то своим, особым запахом. Мочи, что ли?

Несмотря на темноту, глаза его, дальнозоркие от старости, хорошо различали дорогу, каждый комок земли на ней. В этой земле и была вся его жизнь. Шестьдесят лет он на ней прожил, топтал ее ногами, разминал в пальцах, нюхал, как хозяйка нюхает на рынке кусок мяса. Он шел и крошил ее глазами, как прежде крошил на ладони, с наслаждением вдыхая запах каждого ее комочка, словно это был последний комочек земли в его жизни. Да он почти и был уверен, что это последний.

Потом он поднял голову и посмотрел на шагавших по бокам от него людей, словно собираясь о чем-то их попросить. Он хотел попросить их, чтобы они отпустили его на волю, дали ему уйти: «Я никому не сделал ничего худого, ребята», - хотел он им сказать, но почему-то не сказал. «Пройдем еще маленько, тогда», - подумал он. И лишь посмотрел на них. Он мог бы представить себе, что идет с ними просто так, что это его друзья. Однако он не стал себе представлять, что они его друзья. Это были его недруги, но только он не знал, кто они и откуда. Они шли рядом с ним, время от времени нагибаясь или отходя в сторону, чтобы разглядеть дорогу.

Увидел он их еще вчера вечером, в сумерки, когда все вокруг становится серым, словно припорошено золой. Они шагали прямо по полю, топча молодую маисовую зелень. Для того он и вышел им навстречу: сказать, что тут не трава, а маисовое поле. Но они даже не остановились.

Так что увидел он их вовремя. Ему всю жизнь везло: он всегда успевал все увидеть вовремя. Он вполне мог скрыться, уйти на ночь в горы и вернуться назад, когда они убрались бы восвояси. А маис в этом году все равно пропадет. Давно пора бы дождям быть, а на небе ни облачка, кое-где всходы уже прихватило сушью, скоро все поле сгорит.

Так что незачем было и навстречу им выходить, бояться, что потопчут поле. Попал как в мышеловку, поди теперь вырвись.

Он плелся, охраняемый солдатами, подавляя в себе желание попросить их, чтобы они его отпустили. Он не видел их лиц, одни только темные фигуры, которые то приближались, то отдалялись от него. И когда он наконец заговорил, у него не было уверенности, что эти люди его слышат.

- Я никогда никому не сделал ничего худого, - сказал он им.

Но от его слов не произошло никакой перемены. Темные фигуры скорей всего даже не заметили, что он к ним обращается. Ни один из них не повернул к нему головы. Они шагали бесчувственные, как во сне.

Тогда он понял, что сказать ему больше нечего, и надо поискать, нет ли какой-нибудь другой надежды на спасение. Руки его снова повисли плетьми; так он и вошел в город, и потащился мимо первых домов, а впереди, сзади и по бокам шагали четыре смутные человеческие фигуры, казавшиеся почти черными от черноты ночи.

***

- Господин полковник, мы привели того человека.

Они остановились у порога, не входя в дом. Он почтительно держал шляпу в руках, ожидая, что к ним сейчас выйдут. Но никто не вышел.

- Какого человека? - спросил голос изнутри дома.

- Того, из Пало-де-Венадо, господин полковник. Которого вы приказали привести.

- Узнай у него, жил он когда-то в Алиме или нет, - продолжал голос.

- Эй ты! Полковник спрашивает, жил ли ты прежде в Алиме? - повторил стоявший напротив него сержант.

- Да, жил. Скажи полковнику, что я и родом из Алимы. Жил там до недавнего времени.

- Спроси у него, знал ли он в Алиме Гуадалупе Террероса.

- Спрашивают, знал ли ты Гуадалупе Террероса.

- Дона Лупе? Конечно. Передай, что я его знал. Он давно умер.

Голос внутри дома вдруг переменился.

- Это мне известно, что он умер. Гуадалупе Террерос - мой отец, - продолжал он, будто обращаясь к кому-то, кто сидел там внутри, за тростниковой стеной. - Когда я подрос и стал спрашивать про отца, мне сказали, что он был убит. Нелегко это - знать, что твой отец, тот, кто был бы тебе, ребенку, поддержкой, помог бы стать на ноги, - давно в могиле. А у нас с братом как раз так и вышло.

Позже мне стало известно и другое: отца зарубили тесаком, да еще для верности всадили в живот бычий рог. Мне рассказали, что люди не могли отыскать его двое суток и нашли лежащим в ручье, - видно, его туда сволокли нарочно. Он был еще жив, при последнем издыхании, и все просил, чтобы позаботились о его семье.

Говорят, со временем все забывается. Сам стараешься позабыть, не думать. Но стоит тебе услышать, что человек, совершивший такое, - жив и еще питает в своей грязной душонке надежду на вечное блаженство, - и нет больше забвения. Я не знаю этого человека и никогда не видел его - знаю только, что простить его не в моих силах. И раз я в самом деле разыскал его там, где и предполагал найти, это придает мне решимости расквитаться с ним. Я не могу допустить, чтобы он остался в живых. Лучше было бы ему не родиться.




***

Снаружи, с того места, где они стояли, внятно слышалось каждое слово. Голос умолк, а затем приказал:

- Уведите его и привяжите к столбу, пусть постоит, помучается. А потом - расстрелять!

- Посмотри на меня, полковник! - умолял он. - Старик я, какая во мне корысть! Я и так скоро помру от немощи стариковской. Не убивай меня!

- Уведите его! - повторил голос изнутри дома.

- …Я за все рассчитался, полковник. Тысячу раз рассчитался. У меня отняли все, что я имел. Всю жизнь меня мучили. Почти сорок лет я прожил, прячась от людей, как зачумленный, дрожал каждую минуту от страха, что вот-вот придут и убьют меня. Я не заслужил такой смерти, полковник. Позволь мне хотя бы получить отпущение грехов. Не убивай меня! Скажи, чтобы они не убивали меня!

Он кричал. Шляпа в его руке билась о землю. Тело повисло на веревках, словно он обессилел от палочных ударов.

- Привяжите его покрепче, - раздался голос изнутри дома. - И дайте выпить: опьянеет, пуль не почувствует.

***

Он наконец затих. Он лежал на земле, притулившись к столбу. Приходил его сын Хустино. Потом Хустино ушел и снова вернулся. Потом он вернулся во второй раз.

Хустино взвалил его на осла и крепко-накрепко привязал к сбруе, чтобы он ненароком не отвязался и не упал. А чтобы не пугать людей, натянул ему на голову мешок. Потом Хустино стегнул осла, и оба торопливо и покорно затрусили по дороге. Надо было поспеть в Пало-де-Венадо до вечера, чтобы договориться насчет заупокойной службы и похорон.

- Невестка и внучата, поди, не узнают тебя, - размышлял Хустино, обращаясь к отцу. - Посмотрят и не поверят, что это ты. Или подумают, койот в поле заел. Все лицо издырявили. Еще и милосердные: добивали…"
Tags: литература, рассказ, хуан рульфо
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment