sandinist (sandinist) wrote,
sandinist
sandinist

Categories:

Гавриил Илизаров. Детство в Кусарах...

15 июня – Родился Гавриил Илизаров (1921-1992), выдающийся Советский врач…





Его детство прошло в азербайджанском городке Кусары, на границе с Дагестаном, в интернациональной среде, среди лезгин, русских, азербайджанцев.

О своем детстве в Азербайджане в контексте завоеваний Октябрской революции Илизаров пишет подробно в автобиографической книге "Октябрь в моей судьбе"…

Из книги Гавриила Илизарова "Октябрь в моей судьбе" (1987 год):

Кажется, давно ли я, босоногий мальчишка, робко открывал двери сакли, где в далекие двадцатые годы располагалась в нашем ауле Кусары небольшая школа-восьмилетка, а сегодня уже моя младшая дочь, без пяти минут научный работник, заканчивает аспирантуру. У нее своя семья, растет сын, мой внук…





Оглядываясь на пройденный жизненный путь, я вправе сказать себе: «Ты счастливый человек!» Не только потому, что у тебя хорошие дети, выбравшие в жизни правильную, надежную дорогу. И не только потому, что сам ты состоялся как специалист очень нелегкой профессии — врач, как ученый, чьи открытия оказались полезны людям. Ты счастлив прежде всего тем, что родился и живешь в стране, которая тебе, выходцу из многодетной семьи, влачившей до революции существование более чем жалкое, правнуку, внуку и сыну безграмотных крестьян-горцев, открыла двери к высшему образованию, предоставила право на труд, на творчество, на мирную созидательную жизнь…

О том, что значит Октябрь в моей жизни, как повлиял он на мою судьбу, — эта книга воспоминаний сегодня уже 65-летнего человека.

Почему я стал медиком, а, скажем, не инженером, хотя питал склонность к точным наукам, не музыкантом, несмотря на то, что неплохой слух развился у меня еще в детстве, и в школьные годы мне даже поручали руководить струнным оркестром? Выбору, как это нередко бывает, помог случай, за которым, однако, всегда кроется глубокая закономерность.

Однажды летом, в девятилетнем возрасте, я со сверстниками, оказавшись в каком-то саду, «атаковал» произраставшее там прямо-таки роскошное грушевое дерево. Время было очень трудное, и не мальчишеское озорство, не желание набрать и отведать вкусных плодов повлияло на то, что я тут же набил ими карманы и живот до отказа, а скорее, недоедание, которое день ото дня точило тогда мой растущий организм. Ни я, ни мои приятели даже не обратили внимания на то, что посадки были опрысканы какой-то белесой жидкостью от насекомых-вредителей…

И вот ночью со мной случилась беда — боли, рвота, высокая температура. Вызванный родителями фельдшер констатировал тяжелое отравление. Фельдшер заставил меня выпить бессчетное количество чашек кипяченой воды, сделал инъекцию, и боль пропала, а к утру я был вновь здоров. До тех пор совершенно не сталкивавшийся с медициной, я был буквально потрясен. Фельдшер показался мне чудотворцем.





Впрочем, в этом солидном, в роговых очках, приветливом человеке, чьи фамилию и имя я, к сожалению, не помню, покорило не только его, как тогда подумалось, волшебство лекаря. Это был, безусловно, один из самых ярких, авторитетных и образованных людей, встречавшихся мне в детстве и отрочестве. Хороший медик, он в то же время по собственной инициативе много и подвижнически занимался санитарным просвещением в окрестных деревнях, больше того, почти постоянно участвовал в крестьянских сходках, разъясняя вместе с членами партячейки и активистами Совета крестьянских депутатов политику народной власти.

Мне, мальчишке из бедняцких «низов», многое нравилось в этом человеке. Хотя лечение у нас, как и всюду в стране, было бесплатным, что, скажите, стоило ему, тогда единственному на всю округу дипломированному специалисту-медику, принять подношение от больных или их родственников! Ничего подобного наш фельдшер себе не позволял. Эти честность и бескорыстие особенно импонировали нам, беднякам, ведь в наших краях, далеких от Москвы, от больших центров, сильных властью рабочего класса, в те времена было много кулаков и всяческих хапуг, которые драли с неимущего населения за каждую мелочь три шкуры…

У детей и подростков всегда обострено восприятие окружающего мира, постоянна тяга к тому, что неординарно, добропорядочно. Мне, мальчишке, очень захотелось стать таким, как фельдшер. Тогда же, начав интересоваться казавшейся мне все более прекрасной профессией своего кумира, я твердо решил — обязательно выучусь на медика и, если удастся, не только на фельдшера, но даже на врача. Так нашел я цель, к которой стал стремиться.

Но, чтобы воплотить эту мечту в действительность, мне пришлось пройти расстояние, измеренное не одним трудным годом…





Вторая половина двадцатых годов. Из истории Коммунистической партии мы знаем, что для всей страны это было сложное время начала социалистической индустриализации экономики, коллективизации сельского хозяйства, проходивших отнюдь не гладко, постоянно натыкавшихся на отчаянное, хотя подчас и скрытое сопротивление паразитирующих слоев населения, которые не желали расставаться с привычными благами, оставшимися им от прогнившего старого режима.

Мы, бедняки, в отличие от всяческих нэпманов и кулачья, ощущали острый недостаток самого необходимого: хлеба, мяса, обуви, одежды, керосина, даже соли, спичек, мыла. Наша семья Илизаровых, спасаясь в эти годы от голода, что захватил целые регионы неокрепшей Советской страны, только-только закончившей изнурительную многолетнюю войну, вернулась из Белоруссии, где я родился, на Кавказ, в небольшой горный аул Кусары, затерявшийся где-то на границе между Азербайджаном и Дагестаном. Здесь находилась родина моего отца Абрама Аверкиевича.

В семье подрастало четверо братьев и две сестры. Конечно, ни о какой учебе помышлять не приходилось, надо было помогать родителям. Отец определил меня — своего старшего сына — пастушком.

Летом я ходил подпаском при стаде овец, коз и коров, ранней весной корчевал огромные кусты, убирал камни, помогая отцу отвоевывать у гор все новые клочки земли для небольшого семейного поля, а осенью собирал сучья для дома и на продажу. Вязанка — тридцать копеек. За день так набегаешься по горным перевалам в поисках хвороста, чуть ли не единственного в те времена источника тепла для наших жилищ, что к вечеру ни ног не чувствуешь, ни голода — лишь бы добраться до лежанки и забыться во сне…

Но время шло. Народная власть все прочнее утверждалась в нашем селении. Вот уже начали основательно теснить всяческие капиталистические элементы — кулачье и спекулянтов. Они уже не могли продавать втридорога или прятать от государства излишки хлеба и других продуктов. В Кусарах объявили о создании коллективного хозяйства. Ему присвоили имя III Интернационала.





Мои родители в колхоз вступили одними из первых. Отца, помню, зачислили в полеводческую бригаду. Наша мама — Галина Авраамовна, захваченная общим энтузиазмом, не пожелала оставаться домашней хозяйкой и тоже пошла работать в колхоз, определившись подсобницей. Я продолжал пасти скот, но теперь уже не кулацкий, а общественный, колхозный. Из подпасков меня перевели в пастухи, и хотя ответственности прибавилось, работать было легче, потому что правление колхоза установило твердый распорядок смены, облегченной для таких, как я, подростков. Лучше стало и с заработком, питанием. Мы теперь ели хлеб каждый день. На нашем столе появилось мясо. Помню, на день рождения мне подарили первые в моей жизни ботинки.

О своей давней цели, конечно, не забывал. Она манила все больше и больше. Но, взрослея, я понимал, что одними мечтаниями жив не будешь и надо начинать учиться как можно скорее, потому что годы уходили, а я, помогая родителям кормить большую семью, пропустил первый, второй, а потом и третий классы.

Мне уже было одиннадцать лет, а я еще не знал дорогу в школу и никогда не держал в руках школьных учебников. Правда, читать, а также считать в пределах таблицы умножения к этому времени с помощью родителей, которых в Кусарах почтительно называли «образованными самоучками», я научился, и довольно сносно. Но разве эти элементарные, по сути своей, знания могли способствовать исполнению моей мечты? Нет, конечно. Нужна была учеба основательная, учеба у педагогов-профессионалов. И меня отвели в школу. Сажать в первый класс подростка моих лет было бы просто неловко. Да и сам я, наверное, не усидел бы за одной партой с восьмилетними детьми.

— Вы, пожалуйста, проверьте меня, я ведь и читать и писать умею, — попросил я директора школы.

Проверку устроили тут же. Благо, случай для нашего аула был не исключительный. Ведь теперь, когда с созданием колхоза многие семьи облегченно вздохнули, избавившись от вечного недостатка и поиска средств на покупку хлеба и одежды, почти все родители стали отправлять своих детей в школу. Но нередко, прежде чем определить, с какого же класса может начать штурм наук тот или иной «новобранец», учителя устраивали ему приемный экзамен.

Без сложностей не обходилось. Нередко десятилетнего мальчишку приходилось сажать в лучшем случае во второй класс. Я оказался подготовленнее. Меня, соответствовавшего по возрасту четвертому классу, в четвертый и отправили. Рад я был безмерно, хотя шел уже конец учебного года и три четверти были пропущены безвозвратно.





Каждое утро, задолго до звонка, приходил в школу, садился за один из сделанных колхозными плотниками самодельных столов, важно называвшихся нами партами, раскладывал свои нехитрые ученические принадлежности. Учебников было один-два на весь класс. Тетрадей у каждого ученика одна-две на все предметы. Но разве это могло погасить огонек, страсть, душевный подъем, с которым вгрызались мы в школьные предметы! Я стремился всеми силами догнать своих одноклассников. Итоговые годовые оценки показали, что сделать это удалось.

Учился с желанием и, потому, наверное, хорошо. Сегодня, оглядываясь на свои прошлые годы с высоты прожитых шестидесяти с лишним лет, объясняю эти успехи не одним лишь личным усердием. Мне уже тогда достались хорошие учителя, понимавшие, что главное в учебе — пробудить и развить в ученике познавательную активность, умевшие правильно организовать урок и потому не допускавшие перегрузок, что было особенно опасно для нас, подростков, которые не смогли, когда следовало, сесть за парту.

Математика, естествознание, география — вот были мои любимые предметы. Но увлекался я и литературой, и историей, языками и астрономией. Это была похвальная для подростка всеядность. Она все полнее открывала мне мир, духовно обогащала. Я рано и, скорее, подсознательно ощутил диалектическую сущность ученичества: интерес к конкретной цели (медицина!) и необъятность мира знаний. Поэтому я всегда торопил время, стремился уплотнить, сократить сроки в учебе.

С той же жадностью брался и за внеклассную работу. Сначала выпускал школьную газету, а когда в музыкальном кружке обнаружилось, что у меня неплохой слух и я играю на струнных инструментах, руководитель кружка зачислил меня на «первые роли» в школьный оркестр, которым спустя год я стал даже дирижировать, разучивая со своими «оркестрантами» то «Коробейников», то «Светит месяц». Родители подарили мне скрипку. С этим бесценным для меня инструментом-реликвией не расстаюсь по сей день. «Руководитель струнного оркестра», — так с гордостью записал я в графе «общественная работа», когда заполнял в пятом классе анкету для подающих заявления в комсомол.





Учеба шла своим чередом, и к 15 годам я закончил неполную среднюю школу. В свидетельстве стояли только отличные оценки. Решимость стать медиком не оставляла ни на день. Но теперь я понимал, что должен выучиться не просто на фельдшера, а обязательно на врача, получить высшее медицинское образование. К тому времени я уже прочитал немало популярной литературы. Я знал теперь, кто такие Пирогов, Павлов, Сеченов, Мечников, Паскаль. Исключительное впечатление произвела на меня вычитанная из какой-то старинной книги клятва Гиппократа, повлиявшая на мое духовное становление как ничто другое.

Тем временем наступила середина тридцатых годов. Вслед за первой пятилеткой советская страна столь же успешно и к тому же досрочно завершила вторую пятилетку. Результаты этих замечательных достижений мы чувствовали на себе. В Кусарах построили первые дома с электричеством и радио. На колхозном машинном дворе появились трактора и грузовик-пятитонка.

В эти годы на всю страну, успешно к тому времени закончившую основы индустриализации и коллективизации сельского хозяйства, раздался пламенный призыв Коммунистической партии: в хозяйственном и культурном строительстве теперь все решают кадры, за учебу! Я хорошо помню, как мы, кусарские комсомольцы, горячо обсуждали этот жгучий вопрос и как на одном из комсомольских собраний перед всеми выпускниками нашей школы-восьмилетки была поставлена задача: ни в коем случае не ограничиваться восемью классами, обязательно получить среднее специальное, а лучше всего высшее образование.





Дома охотно поощряли мою целеустремленность, желание поступить в медицинский вуз. Я знал, что в дагестанском городке Буйнакске открылся специальный факультет для подготовки рабочих и крестьян к поступлению в медицинские институты. В семье двух мнений насчет моей дальнейшей учебы не было. Короткие сборы, несколько часов тряски на арбе по узкой извилистой дороге до железнодорожной станции Худат, откуда сутки грохочущим поездом через Махачкалу, и вот я по северную сторону от кавказских гор в небольшом и тихом городке Буйнакске, в приемной рабфака.

Сегодня рабочие факультеты — история, а в те годы их насчитывалось в стране более тысячи. Созданные по специальному декрету Владимира Ильича Ленина, они хорошо служили благородному делу — подготовке лиц из среды пролетариата и трудового крестьянства к поступлению в вузы. Обучение бесплатное, срок — три-четыре года, все это время выплачивалась стипендия. Молодые крестьяне из окрестных и дальних от Буйнакска селений, рабочие с предприятий Махачкалы и Дербента, каспийские рыбаки, мореходы — кого только не собрал под своей гостеприимной крышей наш буйнакский медрабфак! Был рабфак и наглядным, живым воплощением дружбы народов: представители многих кавказских национальностей, русские, украинцы, молдаване — кто только не учился здесь!





Все старательно «вгрызались» в науку. Подгонять никого не приходилось. Я и тут остался верен своей спешке к поставленной цели, торопил время. Мне удалось быстро одолеть программу 9—10-го классов, на «отлично» сдать выпускные экзамены, и уже в 1939 году восемнадцатилетним, без приемных испытаний, я был зачислен в Крымский медицинский институт..."
Tags: азербайджанская сср, гавриил илизаров, медицина, ссср
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments