?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

День. Варлам Шаламов...

"Я знаю точно, что Пастернак был жертвой холодной войны, Вы – ее орудием" (В. Шаламов - А.Солженицыну)





18 июня – Родился Варлам Шаламов (1907-1982)…

Из статьи Валерия Есипова "Работа головы или работа колен?" (2002 год):

олженицын, вернувшийся из Америки, опубликовал в журнале "Новый мир" (1999 год) свои воспоминания о Шаламове, которые можно назвать не иначе, как сведение личных счетов с умершим и беззащитным собратом по перу.

Читатель теперь узнает, что "Колымские рассказы" "художественно не удовлетворили" Солженицына. И с патриотизмом слабовато у Шаламова ("разве горит у него жажда спасения Родины?"). И с антисоветизмом ("Никогда и ни в чем, ни пером, ни устно не выразил оттолкновения от советской системы, не послал ей ни одного даже упрека, всю эпопею ГУЛАГА переводя лишь в метафизический план"). И даже внешностью, кажется, был неприятен ("худое лицо при чуть уже безумноватых глазах").

Все это показывает, что автор "Архипелага ГУЛАГ", несмотря на почтенный возраст, не стал более объективным и толерантным в своих суждениях. Самое печальное, его резкий и бестактный выпад обойден молчанием в российской прессе. Складывается впечатление, что либеральное российское общество наложило на себя обет в части критики Солженицына и продолжает в том же смысле традицию, сложившуюся в безгласные 60-е годы.

Драматизм писательской судьбы Шаламова особенно остро осознается в сопоставлении с судьбой Солженицына. К 1962-му году, когда была напечатана повесть "Один день Ивана Денисовича", сделавшая Солженицына знаменитым во всем мире, Шаламовым было написано около 60 новелл и очерков колымского цикла. Все вместе это составило бы достаточно солидный том. Но ни одно из этих и последующих прозаических произведений писателя не было, как известно, опубликовано в СССР при его жизни. Чем же отличались его рассказы от тогдашних произведений Солженицына?





Возьмем для начала одну вещь, датированную 1959 годом, когда Солженицын, по его собственному признанию, сделал "облегченный" вариант своего рассказа "Щ-854", ставший затем повестью об Иване Денисовиче. Шаламов тогда же написал рассказ "Последний бой майора Пугачева", рассказ о побеге из лагеря, проникнутый открытым восхищением беглецами, - такое не укладывалось ни в какие каноны даже оттепельной словесности. Это было, по сути, покушение на незыблемый догмат общественной идеологии: человек, несправедливо осужденный в сталинскую эпоху, должен был верить в справедливость и, ожидая ее, строго повиноваться единому для всех порядку. Подпольная партячейка со штудированием Маркса - пожалуйста. Вооруженное восстание - никак нет. Такой формы "сопротивления трагическим обстоятельствам" не принял бы ни один присяжный критик. Надо ли говорить, что Иван Денисович Шухов, с его не раз заклейменным "непротивленчеством", - прямой антипод майора Пугачева и его друзей?

Любопытно сопоставить рассказ Шаламова "Берды Онже", тоже написанный в 1959 году, с рассказом Солженицына "Случай на станции Кречетовка", опубликованном в 1963 г. Материал у обоих произведений схож - это жизнь железнодорожной станции в годы войны. В том и в другом случае реальную основу составляют факты мрачно-анекдотического характера. У Солженицына - как арестован старый интеллигент, по рассеянности назвавший Сталинград Царицыном. У Шаламова - как взамен потерянного заключенного конвоиры посадили в тюремный вагон первого попавшегося на базаре, не говорящего по-русски туркмена.





Что же здесь сопоставимо? Мера абсурдности? Она, пожалуй, одинакова. Очевидно, что у Солженицына акцент падает на разоблачение всеобщей «бдительности», которую олицетворяет молоденький лейтенант - дежурный. Тема важная, но, все-таки, не новая для 60-х годов. И герой, забывший, что известный город уже с 1925-го года носит имя "отца народов", не очень типичен для времен войны. Сожаление, пожалуй, единственное чувство, которое вызывает его незадачливость.

У Шаламова вывернут пласт куда более глубокий. Впервые (и единственный раз, кажется, до сего времени) с такой беспощадностью обнажена изнанка "несокрушимой дружбы народов". Произвол вершится над "нацменом" только потому, что он не говорит по-русски и поэтому беззащитен.

Наконец, самое красноречивое в этом сопоставлении: рассказ Шаламова занимает всего 4 страницы, в то время как рассказ Солженицына - целых 50. Если признать краткость и точность высшим достижением прозы (как считал Пушкин), то вывод напрашивается сам собой.

Неприятие прозы Шаламова в СССР было связано не столько с политическими причинами, сколько с эстетическими и философскими. Рассказы его лишены публицистического пафоса «обличения режима» - в большинстве случаев это простые, объективизированные «страшные картинки», затрагивающие вечные, экзистенциальные вопросы бытия. Это выходило за рамки не только советской, но и всей русской литературной традиции, противоречило массовой нормативной эстетике, общепринятому оптимизму и гуманизму. Внеидеологичность искусства у Шаламова имела свои исторические основания, перекликавшиеся с нравственными исканиями наиболее чутких представителей западной интеллигенции.

Подобно тому, как Т. Адорно заявил, что «после Освенцима нельзя писать стихов», Шаламов считал, «что после Колымы литература должна радикально измениться». «Русские писатели-гуманисты второй половины 19 века несут на себе тяжкий грех крови, пролитой под их знаменем в 20-м веке». «Искусство лишено права на проповедь». «Несчастье русской литературы в том, что она лезет не в свои дела, ломает чужие судьбы, высказывается по вопросам, в которых она ничего не понимает,» - в этих шаламовских максимах очевидно слышна и полемика с Солженицыным. Уникальность столь отрицательного отношения к деятельности Солженицына особенно очевидна на фоне тогдашнего всеобщего восхищения ею в либеральных кругах в СССР и на Западе. Не случайно Шаламов стал в это время жертвой «либерального террора» - после его письма в «Литературную газету» с протестом против спекулятивных публикаций его «Колымских рассказов» в журнале «Посев» и других изданиях одиозной антикоммунистической репутации.





Многие прозападно настроенные представители советской либеральной интеллигенции отвернулись от него, расценив этот шаг Шаламова как знак гражданской слабости, как «капитуляцию» писателя перед властями (именно это звучит у Солженицына и в его новейшем мемуаре). Однако письмо Шаламова было направлено прежде всего в защиту свободы художника от политической ангажированности. Это естественное желание сплеталось с лагерным опытом: он хорошо знал по лагерю, что значит «оказаться использованным» (Это слово на жаргоне заключенных имело двойной смысл: «поддаться на провокацию НКВД» или «стать жертвой сексуального насилия со стороны блатных»).

Диссидентствующая московская публика желала видеть его, инвалида, героем. Эту публику он глубоко презирал. С придыханием рассуждавшая о Мандельштаме, она, между тем, без угрызений совести защищала диссертации о самых ортодоксальных поэтах советской эпохи. Не способная сама на какой бы то ни было поступок, она шельмовала писателей (не одного Шаламова) за якобы недостаточное мужество. «Они затолкают меня в яму, а сами будут писать петиции в ООН», - говорил Шаламов.

В письме в «Литгазету» писатель с гневом отверг претензии тех, кто желал его видеть своим союзником-антисоветчиком, «внутренним эмигрантом» солженицынского типа. С учетом приведенных выше высказываний, можно понять, что это была глубоко осознанная, принципиальная позиция, связанная с ясным пониманием последствий включения в политику, в решение глобальных проблем хрупкого мира, где наивное доброхотство может обернуться новым злом.

Пора обратиться к сложному и достаточно деликатному вопросу о том, прав или насколько прав оказался Шаламов в своем предвидении исторических последствий литературно-политической деятельности Солженицына? Тема эта требует, конечно, больших специальных исследований, и то, что будет изложено ниже, с неизбежностью схематично и субъективно. Тем не менее необходимость осмысления «феномена Солженицына» в свете сегодняшних перемен в России и в мире очевидна.

Прежде всего, вряд ли стоит переоценивать роль «диссидентской» литературы, и Солженицына в частности, во влиянии на кризис официальной идеологии в СССР. Кризис сложился в 70-е - 80-е годы в силу сложных объективных обстоятельств и неотвратимо требовал выхода. Образ «мессии», спасителя мира от «коммунистической заразы», ассоциирующийся с именем Солженицына, в немалой степени мифологизирован, в том числе и самим писателем.





Показательно, что первая публикация «Архипелага ГУЛАГ» в 1989 году в журнале «Новый мир» сопровождалась острыми дискуссиями, надо полагать, не только санкционированными сверху, но и искренними. Сегодняшняя ситуация в России в этом плане парадоксальна. С одной стороны, многие представители либеральной интеллигенции, даже те, кто ранее резко возражал Солженицыну, пошли «все дальше и дальше» и открыто называют себя антикоммунистами. С другой стороны, повседневная жизнь страны, особенно в провинции, по-прежнему насыщена атрибутами советской эпохи (памятники Марксу и Ленину, названные в их честь улицы). Налицо огромный разрыв между идеологией либеральной элиты и массовыми настроениями - разрыв, с предельной ясностью воплотившийся в неожиданном, хотя и прогнозируемом симбиозе новых государственных символов России. И то, что аргументация антикоммунистов в прямом, открытом диалоге о возвращенной музыке гимна Советского Союза оказалась демагогической и беспомощной в сравнении с «аргументацией улицы», простых людей, не желающих «потери смысла жизни», свидетельствует, на мой взгляд, о серьезном поражении тех, кто десять лет назад праздновал победу.

Вряд ли найдется другой писатель, кроме А. Солженицына, в чьих произведениях «мера критики» была бы превзойдена в такой же огромной степени. Это касается прежде всего его главной книги «Архипелаг ГУЛАГ», оказавшей беспрецедентное влияние на мировое общественное мнение в годы «холодной войны» и создавшей крайне негативный образ СССР как «империи зла». Нет нужды говорить, что известные круги на Западе были заинтересованы в массовом тиражировании «Архипелага». Свидетельства, что первое издание этой книги в «ИМКА-пресс» дотировалось секретным ведомством США, вероятно, будут дополнены со временем другими подробными фактами. Можно догадаться, что осознание автором "Архипелага" печальной истины о том, что его книги использованы довольно утилитарным образом, повлияло на его дискомфортное самочувствие в эмиграции. Возможно, этим объясняется декларативное отвержение им ценностей западной демократии, тяготение к православному фундаментализму и т.д. В то же время, настояв на первоочередной публикации именно "Архипелага", а не других произведений в СССР в годы «перестройки», Солженицын показал, что он сам заинтересован прежде всего в пропагандистском эффекте своей книги - убийственном, по его мнению, для «ненавистной коммунистической идеологии».

Почему же так быстро критическое отношение к «Архипелагу» в СССР сменилось его апологией? На этот вопрос ответить непросто. Многое зависело не только от радикализации перемен при Ельцине, но и от склонности либеральной интеллигенции к идолопоклонству, к безраздельному доверию литературным авторитетам (что отмечал и Шаламов).

Когда в России началась, по остроумному выражению М. Розановой (соиздателя вместе с А. Синявским журнала «Синтаксис»), «Солженизация всей страны», можно было наблюдать массу таких же метаморфоз, какие происходили с добропорядочными гражданами царской России после февральской революции. Тех, кто не желал прослыть консерваторами и быстро записался в партию эсеров (а их были десятки тысяч), прозвали «мартовскими социалистами». По аналогии можно говорить и об «августовских демократах» - тех, кто мгновенно стал понимать историю своей страны «по Солженицыну» и начал с демонстративным презрением говорить о «передовой идеологии марксизма», уравняв Сталина с Лениным, Бухариным, Троцким и другими, приговаривая: «Все они коммуняки».





Одни догмы сменились другими, противоположными по смыслу. Популяризация этих догм была подхвачена СМИ. В результате произошло то, что на научном языке называется «расстройство коллективного сознания», «утрата социокультурной идентичности и традиционных ценностных ориентаций», а попросту - «смущение умов» - огромное по масштабам и катастрофическое по характеру. Экономические, демографические, криминогенные и другие последствия «российской социальной революции конца ХХ-го века» хорошо известны. О том, в какой мере жизненная разруха связана с «разрухой в головах», писал еще М. Булгаков. И разве можно уклониться от вопроса: в какой мере причастен к этим новым бедам России Солженицын? - «Ты этого хотел, Жорж Данден?»

«Проклятый вопрос о цене идей», который был поднят Солженицыным, имеет значение не только по отношению к прошлому, к идеям социализма. Коль скоро автор «Архипелага ГУЛАГ» не перестает со странной навязчивостью через столетие пенять К. Марксу на его вину в русской Октябрьской революции 1917 года («Так надо было Марксу раньше голову иметь!» - такой простодушный пассаж прочли мы недавно в одной из новейших публикаций Солженицына), то с таким же основанием можно предъявить претензии к нему самому - за его доктрину воинствующего антикоммунизма, которая обрела своих прозелитов.

И хотя Солженицын может сказать, что он "не хотел", что он предупреждал об опасности обвального развития событий после падения коммунизма и давал конкретные советы вождям СССР и России, вряд ли можно оспорить тот факт, что реальное разрушительное начало в его литературно-политической деятельности многократно преобладало над утопическим созидательным. Нельзя не признать, что неистовый автор «Архипелага», «Красного колеса», «Ленина в Цюрихе» как никто другой поспособствовал тому, чтобы превратить весь советский период истории в «черную дыру» и тем самым разорвать те «духовные укрепы», которые могли вести общество по пути гораздо менее разрушительному, по пути эволюции от фальшиво милитаризованного социализма к реальной социальной демократии. В конце концов, ответственность за деморализацию и усилившееся отставание России несут политики. Но не есть ли это также расплата за недавнюю либеральную восторженность «разрешенным» Солженицыным?


Честность заставляет признать, что Шаламов оказался во многом прав. По крайней мере, к нему самому подобных претензий предъявить невозможно, он чист перед историей. И напрасно Солженицын в своем мемуаре пытается представить себя победителем в споре с Шаламовым, напрасно ставит Шаламову в вину то, что, «несмотря на колымский опыт, на душе его остался налет сочувственника революции и 20-х годов». Ибо без этого «налета», оставшегося также у большинства населения России, невозможно прийти к согласию и самоуважению, в котором так нуждается страна.

Последние события в России показывают, что антикоммунизм оказался неприемлем для массы общества - прежде всего в силу своей деструктивности, нигилистического отношения к прошлому. Масса оказалась мудрее иных публицистов и деятелей культуры хотя бы потому, что стихийно склонна видеть мир в живых противоречиях, в слиянии «плохого» и «хорошего», «темного» и «светлого» и не приемлет одномерности, справедливо угадывая в ней стремление к чьей-нибудь политической выгоде. По этой причине, вероятно, «Архипелаг ГУЛАГ» читают все меньше и меньше.





Вопрос о мировоззренческих расхождениях Шаламова и Солженицына будет еще долго злободневен. Трудно не коснуться одного показательного момента. Можно ли, например, вообразить, чтобы на страницах «Архипелага ГУЛАГ» появились следующие строки?

"Все умерли… Умер Николай Казимирович Барбэ, один из организаторов Российского комсомола, товарищ, помогавший мне вытащить большой камень из узкого штурфа, расстрелян за невыполнение плана участком… Умер Дмитрий Николаевич Орлов, бывший референт Кирова, с ним мы пилили дрова в ночной смене на прииске… Умер экономист Семен Алексеевич Шейнин, добрый человек… Умер Иван Яковлевич Федяхин, философ, волоколамский крестьянин, организатор первого в России колхоза… Умер Фриц Давид. Это был голландский коммунист, работник Коминтерна, обвинявшийся в шпионаже. У него были прекрасные вьющиеся волосы…"

Рассказ Шаламова «Надгробное слово», строки из которого приведены, написан в 1960 году. О нем, как и о других рассказах подобного рода, часто забывают. Но ведь именно эти полузабытые, безыменные мученики - миллионы уничтоженных режимом - и составили для писателя живые силы России и залог ее возможного здорового саморазвития. Они - те, кто подпадают у Солженицына под категорию лагерных «придурков» или «благонамеренных», - представляли, без сомнения, куда более сложное и трагичное явление.

Скорбная, реквиемная интонация «Надгробного слова» - камертон всей колымской прозы Шаламова. Разве можно уловить здесь хоть ноту укора? Сама мысль о разделении людей на «чистых» и «нечистых» по идеологическому признаку для писателя кощунственна. Все, кто искренне верил в справедливость начал новой жизни и, став жертвой террора, сохранил в себе человеческое, в его глазах заслуживают только сострадания. В этой теплоте понимания, не отягощенной никакими пристрастиями, - высокая нравственная правота Шаламова…"

Recent Posts from This Journal

  • Протесты в Пуэрто-Рико...

    В Пуэрто-Рико с 14 июля продолжаются массовые протесты с требованием отставки губернатора Рикардо Росселло… Губернатор оказался…

  • Хулио Кортасар. "Граффити"...

    Столько всего начинается, а может, и кончается шуткой; думаю, тебе приятно было увидеть рисунок рядом с твоим, ты объяснил это случайностью…

  • День. Спецоперация в школе Диас...

    21 июля 2001 года во время саммита Большой восьмёрки в Генуе итальянской полицией была проведена спецоперация в школе "Армандо…

Comments

( 2 comments — Leave a comment )
lj_frank_bot
Jun. 18th, 2019 02:59 pm (UTC)
Здравствуйте!
Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: История, Литература, Общество.
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.
sinologist
Jun. 20th, 2019 03:47 pm (UTC)
Какие, к черту, миллионы уничтоженных???
( 2 comments — Leave a comment )

Latest Month

July 2019
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by chasethestars