sandinist (sandinist) wrote,
sandinist
sandinist

Categories:

Последние записи Шварца...

не волшебник. Я только учусь. Но ради тех, кого люблю, я способен на любые чудеса..." ("Золушка")





15 января скончался Евгений Шварц (1896-1957), Советский писатель

Последний год своей жизни Шварц писал очень мало: повторные инфаркты приковали его к постели.Жизнь свелась к ожиданию смерти, которую он называл «днем неимоверной длины».

Леонид Пантелеев вспоминал, как Шварц пытался шутить: «Испытываю судьбу. Подписался на тридцатитомное собрание Диккенса. Интересно, на каком томе это случится?»

Случилось на третьем, его любимом "Пиквикском клубе", - 15 января 1958 года. Последними словами Шварца были "Катя, спаси меня"...





Шварц не раз пытался вести дневник. Только в последние семь лет жизни он смог заставить себя писать ежедневно: это стало упражнением в самодисциплине и попыткой нащупать свой стиль не только в драматургии («Надо же наконец научиться писать!»).

***

Последние записи Шварца:

"29 августа 1956 года.

С 21–го я заболел настолько, что пришлось прекратить писать - а ведь я даже за время инфаркта, в самые трудные дни продолжал работать. На этот раз я не смог.

Вчера мы вернулись в город. Поехали в Комарово 24 июля, вернулись 29 августа, и половину этого времени, да что там половину - две трети болел да болел. И если бы на старый лад, а то болел с бредом, с криками во сне и с полным безразличием ко всему, главным образом, к себе - наяву ко мне никого не пускали, кроме врачей, а мне было все равно.



Евгений Шварц. Майкоп, 1911 год

Здесь я себя чувствую как будто лучше, но безразличие сменилось отвращением и раздражением. Приехал Глеб (Глеб Григорьев, капитан дальнего плавания – Ред.), который не раздражает, а скорее радует, но он - по ту сторону болезни, как и все.

Сегодня брился и заметил с ужасом, как я постарел за эти дни в Комарове. С ужасом думаю, что придет неимоверной длины день, Катя возится со мной, как может, но даже она - по ту сторону болезни, а я один, уйти от нормальных людей — значит непременно оказаться в одиночестве.

Все перекладываю то, что написал за мою жизнь. Настоящей ответственной книги в прозе так и не сделал. Видимо, театральная привычка производить впечатление испортила. Да и не привык работать я последовательно и внимательно. Сразу же хочется начать оправдываться, на что я не имею права, так как идет не обвинение, а подсчет.



С родителями и младшим братом. 1917 год

Я мало требовал от людей, но, как все подобные люди, мало и я давал. Я никого не предал, не клеветал, даже в самые трудные годы выгораживал, как мог, попавших в беду. Но это значок второй степени и только. Это не подвиг. И, перебирая свою жизнь, ни на чем я не мог успокоиться и порадоваться.

Бывали у меня годы, когда несчастья преследовали меня. Бывали легкие - и только. Настоящее счастье, со всем его безумием и горечью, давалось редко. Один раз, если говорить строго. Я говорю о 29 годе (Речь идет о встрече с Екатериной Ивановной, женой – Ред.). Но и оно вдруг через столько лет кажется мне иной раз затуманенным: к прошлому возврата нет, будущего не будет, и я словно потерял все.



Екатерина Шварц

30 августа

Догонять пропущенное уже сил нет (или еще сил нет), так что за мной долгу дней десять. Это бывало за семь лет, что ведутся книжки, особенно вначале, в 50 году, когда я не был так педантичен. Сейчас случилось поневоле. Я болел, неинтересно болел, как, бывает, неинтересно пьешь: никак не напьешься, только в голове пусто.

Продолжаю подсчет. Дал ли я комунибудь счастье? Не поймешь. Я отдавал себя. Как будто ничего не требуя, целиком, но этим самым связывал и требовал. Правилами игры, о которых я не говорил, но которые сами собой подразумеваются в человеческом обществе, воспитанном на порядках, которые я последнее время особенно ненавижу. Я думал, что главные несчастья приносят в мир люди сильные, но, увы, и от правил и законов, установленных слабыми, жизнь тускнеет. И пользуются этими законами как раз люди сильные для того, чтобы загнать слабых окончательно в угол.

Дал ли я комунибудь счастье? Пойди разберись за той границей человеческой жизни, где слов нет, одни волны ходят. И тут я мешал, вероятно, а не только давал, иначе не нападало бы на меня в последнее время желание умереть, вызванное отвращением к себе, что тут скажешь, перейдя границу, за которой нет слов.





Катюша была всю жизнь очень, очень привязана ко мне. Но любила ли, кроме того единственного и рокового лета 29 года, - кто знает. Пытаясь вглядываться в волны той части нашего существования, где слов нет, вижу, что иногда любила, а иногда нет, - значит, бывала несчастна.

Уйти от меня, когда привязана она ко мне, как к собственному ребенку, легко сказать! Жизни переплелись так, что не расплетешь, в одну. Но дал ли я ей счастье?

Я человек непростой. Она - простой, страстный, цельный, не умеющий разговаривать. Я научил ее за эти годы своему языку - но он для нее остался мертвым, и говорит она по необходимости, для меня, а не для себя.

Определить, талантлив человек или нет, невозможно, - за это, может быть, мне коечто и простилось бы. Или учлось бы. И вот я считаю и пересчитываю - и не знаю, какой итог.





20 октября

Обычно в день рождения я подводил итоги: что сделано было за год. И в первый раз я вынужден признать: да ничего!

Написан до половины сценарий для Кошеверовой. Акимов стал репетировать позавчера, вместе с Чежеговым, мою пьесу «Вдвоем», сделанную год назад. И больше ничего. Полная тишина.

Пока я болел, мне хотелось умереть. Сейчас не хочется, но равнодушие, приглушенность остались. Словно в пыли я или в тумане. Вот и все…"



Tags: дневники, евгений шварц, писатель
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments